Мои маршруты
Ходит одиноко под небом
Одиннадцатый мой маршрут
Путь его конечный не ведом...
(эстрадный хит 60-х)
Из пункта А в пункт Б со скоростью Х движется повозка, автомобиль, одним словом, транспортное средство. Требуется узнать...
Мне плохо давались задачи такого рода, впрочем, мне не давались не только они. Очевидно поэтому я часто оказывался не в том месте, куда намеревался ехать. Я бесконечно путал остановки: вместо «Школа» выходил «Кинотеатр», «Институт», «Пивбар». Производственная деятельность и связанные с ней кзотовские законы внесли в мою жизнь некоторые изменения. То есть по утрам автобус привозил меня в нужную точку (работу), иногда с опозданием, но тем не менее привозил. А вот вечером! Был даже случай, когда меня изрядно поколотил супруг хозяйки точки «Б».
Однако все это частности оставшиеся в воспоминаниях только благодаря моей хорошей памяти. Но были в моей жизни три поездки в корне перевернувших, не только мою жизнь, но географические точки моего проживания.
Судьбоносный маршрут N1 случился майским вечером второго года Горбачевской перестройки, в одном крупном восточном городе.
4.12 — именно это время показывали напоминавшие большой барабан уличные часы (это же время они сообщали на протяжении всего дня), когда я пришел на автобусную остановку. Мне нужен был маршрут 11, а пришел 12. Разница была незначительной, пройти лишних 200 метров в такой вечер не представляло особого труда. Тем более, что был я молод, упруг и слегка взбодрен кубинским ромом «Club 99».
— Старина! — окликнул меня моложавый человек, как только я вошел в салон. Человеком оказался строительный рабочий Семен Мокрый. Как обычно, Сеня был пьян, разговорчив, небрит, мят и забрызган цементом.
— Привет, — ответил я, присаживаясь рядом.
— С работы? — поинтересовался Мокрый. Я утвердительно кивнул головой.
— А я с «С полгоры», — сообщил мой попутчик. «Гаденького» пять пузырей зацепил. В холщовой сумке, что лежала у него на коленях, действительно позвякивало стекло. Зарубим флакончик красненького? — поинтересовался он извлекая бутылку.
— Но не в автобусе же! — возразил я.
— А че так?
Объяснять, что это неэстетично и нетактично (в автобусе дети и дамы) не имело смысла. Во-первых, мой попутчик попросту не знал таких слов, а во-вторых был из породы импульсивных людей, для коих эстетичным было все, что отвечало его желаниям. Исходя из этого, я произнес нейтральное:
— Болтает.
— А ты на светофоре потяни, — не унимался попутчик.
— На светофоре не успею!
— Ферштейн, — произнес Мокрый. — Выйдем у детского сада.
Я было хотел возразить, но Сеня мог расценить это как личное оскорбление. Мы вышли на остановке «Детский сад» и через хитро спрятанную в зарослях волчьей ягоды служебную калитку пробрались на территорию. Минуя песочницы, горки, качели и заболоченный плавательный бассейн, устремились к беседке.
По бокам беседку обступали могучие тополя, фронтом она смотрела на цветочную клумбу, зад её глядел на фруктовый сад частного дома. Забор, разделяющий сад и территорию детского учреждения был весьма условным. Отчего хозяйские куры свободно бродили меж горок, песочниц и качелей, а детсадовские дети легко проникали на территорию ровных грядок хозяйского огорода. Правда, в тот час, когда Сеня мастерски снес бутылочную пробку и разливал вермут в наши стаканы, куры уже мостились на насест, а детсадовская ребятня была разобрана по домам.
В беседке было сумеречно, свежо и романтично. Тр, тр, тр, цок — где— то в глубине фруктового сада готовился к ночному концерту соловей, и ветер чуть шевелил края газеты «Социалистическая индустрия», на которой лежали: творожный сырок и четвертинка черного хлеба. Выпили. Закурили. Сеню потянуло на беседу.
— Слухай сюды, — обратился он ко мне. — В выходные утюжил я одну хату. Тут рядом он махнул рукой в сторону заходящего солнца.
— Не понял, — сказал я.
— Чего ты не понял?
— Что значит утюжил? Грабил, что ли?
— Да не. Эт самое: клеили, красили, белили, короче шабашили. По полцинику на рыло с хаты сняли! Но это все херня! Там, «эт самае», такая хозяйка! Во! Во! Во!
И Сеня принялся взахлеб описывать хозяйку. И главное одна живет, — сообщил он. То ли родители куда уехали. То ли бабка умерла. Короче, царевна! Королевна! Хочешь, телефон дам? — неожиданно спросил он.
— Почему мне? Ты что ж, сам не можешь позвонить, — поинтересовался я, соображая, что с Сениными понятиями о красоте, королевна может выглядеть чуть привлекательней микрорайоновской шалавы «Верки Чумовой».
— Так я ж говорю, «эт самае», королевна! А у меня колотун и рубильник вечно красный, — печально вздохнул строительный рабочий.
Лицо у Сени Мокрого и впрямь было цвета мебельной морилки.
— Возьми, — и он протянул мне мятый листок с семизначным номером.
— Не надо, — сказал я, отводя его руку.
— Бери
— Не хочу.
— Ну, как знаешь. И скомкав бумажку, Сеня швырнул её в молодую траву.
Вскоре Сеня Мокрый окосел до такой степени, что ни говорить ни пить с ним не было никакой возможности. Я встал, поднял выброшенный Сеней номер и пошел к дому...
Советский уличный телефонный аппарат: будка без стекол, трубка без мембраны и едкий запах мочи.
Редкая удача с первой попытки нарваться на работающую точку! В тот день мне повезло! Будка хоть и была без стекол, но аппарат с покусанной кем-то трубкой и деформированным ржавым диском — работал.
The die is cast (жребий брошен), — сказал я себе. И опустил двушку в прорезь.
Би-и-и-и-и-п, — отозвался набранный мной номер. На другом конце провода, занятые очевидно послеремонтными хлопотами, медлили. Наконец на шестом или седьмом би-и-ипе искомая сторона отозвалась приятным, мягким, грудным женским голосом. Исходя из жизненного опыта, я знал, что обладательницы подобных голосов, как правило, умные, но внешне не очень интересные женщины.
Они поют вторые партии в заводских хорах и руководят комсомольскими ячейками. Но в бежавшем ко мне по проводам голосе было что-то такое, что заставило меня еще раз проверить мою теорию «О несоответствии голоса и внешности» Я стал осторожно и вкрадчиво набиваться на встречу.
— Нет, нет, — отпиралась трубка.
— Да, да, — настаивал я.
— Допустим, — трубка, кажется, пошла на контакт. — Но я даже не знаю, как вы выглядите. Как я вас узнаю?
— Выгляжу я нормально, — заверил я. — Во что будете одеты вы? Вопрос был задан неспроста. В случае появления на месте будущей встречи малопривлекательной особы у меня есть возможность попросту не подойти.
— Хорошо, — согласилась трубка. И занялась нудным звуком уж-уж-уж-уж.
Через тридцать минут я увидел приближающуюся к остановке молодую женщину. Ну что вам сказать. В тот момент я понял одно. Настоящая красота понятна всем, даже строительному рабочему, пьянице и расхитителю Семену Мокрому! Женщина была столь хороша, что у меня была только два выхода.
1.Немедленно уйти, так и не познакомившись.
2. Тотчас же познакомиться и дома сегодня не ночевать. Я выбрал второе!
Читатель может — не без основания — посчитать нас распущенными и аморальными людьми. Для меня такая оценка приемлема. Главное не то, кем ты был, а кем ты стал! А спустя полгода я стал мужем, а через 17 месяцев — отцом!
Маршрут 2 произошел во времена начала общественной смуты, когда одни уже либо имели кооператив, либо эмигрировали. Я вновь, как и несколько лет тому назад, явился на остановку, где большие, как большой барабан, часы, все так же показывали 4.12.
Желтый, длинный, как гусеница снаружи, автобус «Икарус» внутри напоминал огурец, в том смысле, что он был переполнен людьми, как семенной огурец семечками.
— Старина! — крикнул кто-то из середины салона.
Людские голоса, как и отпечатки пальцев у каждого человека индивидуальны. Есть мягкие голоса, есть жесткие, есть гнусавые, есть ласкающие. У Бори Шнеерсона (кому и принадлежал этот выкрик «старина») голос был высокий, требовательный и звавший, как правило, к уголовно наказуемым похождениям. Да и сам Боря был генетически предрасположен, что говориться, «a partir en campagne» Куда и насколько мог завести очередной «поход» не имело для Бори ни малейшего значения. Говорили, что и само Борино появление на свет тоже весьма авантюристично, и было связанно с каким — то хитроумным квартирным обменом.
— Двигай ко мне, есть новости, — крикнул Боря. Я стал нехотя, памятуя о Бориных способностях, втягивать всех и всякого в свои авантюры протискиваться к середине салона.
— Пропустите человека! Дайте пройти! Уступите дорогу! — требовал звонкий Борин голос.
— Куда? — поинтересовался Шнеерсон, когда я, наконец, прилип к нему своей потной тенниской.
— Домой, — ответил я.
— А я, отец, в Штаты еду! — объявил Боря.
— Что, прямо в этом автобусе? — поинтересовался я.
— Можно сказать и так, — подтвердил Боря. За визой в ОВИР ездил.
Минутку помолчали. Затем вдруг Боря спросил:
— А ты что ж не едешь?
— А я что, по-твоему, делаю? — непонимающее спросил я.
— Да я не в этом смысле?
— А в каком?
— В прямом. Вы что не уезжаете?
— Куда?
— Ну, я не знаю... Боря на секунду задумался и добавил. Каждый решает сам! Я бы советовал в Штаты.
От упоминания «штатов» у меня заныло в солнечном сплетении и высох пот. Мрачные картины недалеко прошлого встали перед моими глазами: желто песочный пляж, черно бурые овчарки, плечистые пограничники, взведенные «Калашниковы». Ночь, проведенная на жестком лежаке распределителя латвийского городка Лимвожи и следователь госбезопасности с плохо произносимой фамилией Дидзис Азанда. Все это было следствие организованного Борей перехода морской границы СССР. Слава Богу, что это случилось в цивилизованной Латвии, случись подобное на Баренцевом и Охотском море — нас застрелили бы прямо на берегу.
— Я бы не против, но как? — отогнав от себя картины прошлого, поинтересовался я.
— Как член семьи! — воскликнул Боря.
Так я узнал, что женат на еврейке.
— Выйдем у ресторана «Чайка», — не терпящим возражения тоном заявил Боря. — Там ты мне дашь свои данные, а из Вены я вышлю тебе вызов.
— Но у меня только проездной талон и рубль на пачку пельменей.
— Оставь, — оборвал меня Шнеерсон. — Ты же с Борей.
Вечер прошел под судака, гусиные потроха, спаржу и фирменный напиток «Буревестник». Когда официант с наглой ухмылкой хозяина жизни подал счет, Боря негромко произнес:
— Выходи первый. Это прозвучало как призыв к скорым приключениям.
— Почему говорят, что люди не летают как птицы? — и, спрыгнув с террасы, Боря опустился в цветочную клумбу.
Потом было священное омовение в городском фонтане «Русалка», разгром аппарата газводы, взлом пивной бочки и в конце лаконичная запись в мятую записную книжку моих анкетных данных. Утро встретило меня семейной разборкой.
— Где ты был? — спросила жена.
— Я заполнял анкетные данные.
— Ночью? Ты был в вытрезвителе?
— Почему в вытрезвителе? Я давал свои данные Боре Шнеерсону.
— Ты водишь дружбу с Шнеерсоном! — воскликнула жена. До чего ты докатился! Он же оформит на твое имя коммерческий ларек!
— Что ты мелешь, Боря порядочный человек. Он пришлет нам вызов.
— Я выбрал свободу! — выкрикнул я фальцетом.
Не прошло и трех месяцев, как я обнаружил в почтовом ящике голубой конверт с иностранной маркой. В нем я нашел вызов от некоего господина Яхецкеля. Ни моя жена, ни её ближайшие родственники, а тем более я, в жизни не знали людей с такой причудливой фамилией. В ОВИРЕ мы утверждали, что он наш двоюродный дядя...
Третьи судьбоносный маршрут случился со мной на заре крушения систем, идей и ценностей. Я жил тогда в одной маленькой, зажатой между морем и пустыней, южной стране. В ней было много солнца и русскоязычных газет. Одну из них, «Недельное эхо», я небрежно листал сидя в мягком кресле кондиционированного автобусного салона. Путь мой лежал в муниципалитет по квартирному вопросу.
Пестрели заголовки: «Черномырдин и новые экономические реформы», «Мирные инициативы Вашингтона», «Рынок нам поможет» «Туры в Европу» «Отдых на пляжах Андалузии» «Поддержанные автомобили от Еленкина» «Эротический массаж от Беллы» Внимание мое привлекла статья с броским заголовком «Светлое будущее или увезу тебя я в тундру». Еще больше разогрело мой интерес имя журналиста — Зеев Вульф.
Я знал Зеева Вульфа, когда тот еще был Володей Волковым и писал проблематичные статьи в малотиражной газете «Путь коммунизма». Статья была бойкой, страстной, в ней приводилось немыслимое количество дат, цифр, имен и фамилий. В конце предлагался телефон и адрес адвоката Перлина — крупного специалиста по эмиграционным вопросам. Статья заканчивалась слоганом «Мы откроем перед вами любые границы!» Так получилось, что адрес адвокатской конторы совпадал с нужной мне остановкой.
— Я по объявлению, — с порога заявил я.
— Куда хотите эмигрировать? В Грецию, Финляндию, Новую Зеландию или Южно-Африканскую Республику.
— Здесь говорится о некой северной стране, — я протянул Перлину газетный лист.
— Да, там нужны лесорубы. Вы лесоруб?
— Нет, я гуманитарий.
— Это плохо. Может быть ваша жена...
— Что, лесоруб? — удивленно прервал я его.
— Не гуманитарий, — договорил Перлин.
— Нет, она врач, точнее медсестра.
— Ну, так это же в корне меняет дело! На Севере катастрофическая нехватка медперсонала! Перлин шустро извлек из-под стола толстый фолиант и зашуршал страницами. 10 баллов за профессию, 10 за возраст, за детей по пять — выкрикивал он. Недостающих пару баллов мы наберем от вас. Считайте что вы уже в стране белых медведей! — захлопывая книгу, объявил он.
Оскорбленный низкой оценкой своих данных и груженный формулярами, справочниками и рекламными буклетами городов северной страны я вернулся домой.
— Что это? — спросила жена, рассматривая формуляры.
— Наше светлое будущее, — ответил я.
— Неужели нам дают амидар?
— Может быть. Может быть. Кстати ты знаешь английский?
— Не уверена, что знаю.
— А языки народов севера? — поинтересовался я.
— Уверена, что не знаю.
— Нехорошо. Придется учить.
— Для чего?
— Мы едем на Север. Ты же жалуешься, что на Юге тебе жарко.
— Ты что, вновь встретил Шнеерсона?
За те несколько месяцев, что ушли на подготовку нужных документов я: выучил несколько приветствие народов севера: Аки (как дела) Магауч (спасибо) и прошел непродолжительные курсы лесорубов. Практические занятия отрабатывались на кактусах во дворе адвокатуры. К собеседованию я вполне выглядел работником лесного хозяйства: ладони мозолисты, бицепсы рельефны, лицо загорелое и исколотое колючками. Адвокат Перлин, присутствовавший на собеседовании, заверил консула, что я редкий специалист по хвойным породам...
— Полетим с пересадкой на Западе, — предложил я.
— Нет, прямым, — возразила жена
— Но так же дороже, — заявил я.
— Зато есть шанс, что мы не попадем в созвездие Водолея!
В северной стране, чтобы не испытывать больше судьбу автобусными маршрутами, я купил автомобиль!
Владимир Савич
Посмотреть комментарии (2)
